25.03.2004

Окунь был первой весенней рыбой, которая возвращалась к нам из Онежского озера. Сначала шел мелкий окунек, перебивал его у лунки тяжелый и ленивый логмозерский ерш. Потом за мелким окуньком выходил на свежую воду и окунек покрупнее. И только после того, как объявлялся крупный окунь, в озеро катила подледная весенняя плотва. Если окуня по весне ловили немного, то уловы плотвы бывали порой столь велики, что такого улова за один воскресный день хватало большой семье до следующего выходного дня. Плотва обычно шла крупная, сильная, и ловить ее на тонкую снасть было одним удовольствием.

Правда, это удовольствие омрачалось по весне, по теплому, а оттого разгульному времени шумными рыбацкими отрядами, что являлись на лед озера за плотвой на машинах, мотоциклах и мопедах. Я не мог осуждать людей, которые, как и я, ждали эти теплые весенние дни, стремились на лед, чтобы посидеть над лункой, попытать свое рыбацкое счастье. Но после весенних рыбалок на дальних лесных озерах, где твоими трофеями, твоими находками была не только крупная рыба, не только богатый улов, но еще и весенняя тишина, особая, радостная от ожидания близкого тепла, я никак не мог привыкнуть к шумному рыбацкому игрищу на последнем льду Логмозера.  Как я и ожидал, в воскресный день на льду собралось предостаточно народу. Непутевые рыбачки, что встречались по весне, с шутками и прибаутками сверлили лед вдоль и поперек, разыскивая рыбу. Терпения этим торопыгам явно не хватало, и они, поймав мелкой рыбешки на худую уху, с треском и гамом покатили домой. Но многочисленные лунки, насверленные этими рыбачками, оставались, и на следующее утро вскрыть такую лунку было куда легче, чем сверлить в толстом льду новые.

Вот и ждал я первого визита знакомых рыбаков с Логмозера, чтобы все узнать, а завтра с утра пойти на озеро и поискать свое счастье на весеннем льду. Вечером я узнал, что рыбалка не вышла, что рыбы немного, что никто ничего путного так и не поймал. Правда, на этот раз, видимо, к ранней весне вместе с окунем заявилась в озеро и плотва: несколько плотвиц выловили, но больше не нашли. И вот наступило утро, мое долгожданное утро первого весеннего льда. Рыбаков на озере почти не было. Мороз ночью выпал невеликий, и я легко вскрывал насверленные вчера лунки. В первой же лунке вывернулся окунек, ударил по мормышке и сломал крючок. Потом окуньки клевали чаще, а я все искал такое место, куда могла бы заглянуть первая весенняя плотва. Недалеко от меня сидел на ведре знакомый логмозерский дед, старый кузнец. Время санок-финок отошло еще с первым льдом: по льду лежал толстый снег, в который разом зарывались тонкие стальные полозья, и старый кузнец бродил теперь по озеру пешком, волоча за собой тяжеленную рыбацкую пешню и большое ведро с рыбой. В ведре у рыбака были хорошие окуни, но плотва ему пока не попадалась, да и ловить он ее не собирался, когда в озере была другая рыба. Наши пути-дороги разошлись: кузнец остался на середине озера, а я потихоньку побрел к берегу в тростники, куда плотва должна была явиться в первую очередь. У тростника старых лунок не было. Я просверлил лунку и прикрыл ее на время снегом. Все было готово, но я стоял, любовался тепло-голубым цветом весеннего неба и вытаявшими из-под снега лбами больших камней. Камни дымились под солнцем. На льду от солнца кое-где раскисал снежок. Время было чудесное, тихое, с какой-то особой, спокойной тишиной ранней, но уверенной весны.

Я присел у лунки, развел концом удочки снег и, затаив дыхание, опустил в дырочку-оконце белую мормышку... Мормышка дошла до дна быстро: воды подо льдом было в этом месте всего тридцать - сорок сантиметров. Только не шуметь: плотва услышит и малейший шум. Я стоял перед лункой на коленях, чуть приподняв удочку. Тишина. Рыба не отзывалась на игру крошечной блесенки-мормышки, украшенной тройкой рубиновых мотылей.  Еще раз мормышка поднялась со дна, медленно поползла вверх, остановилась, чуть качнулась вниз и замерла вполводы. Мотыль был свежий, яркий, и плотва должна была заметить его. И тут что-то качнулось: то ли вода в лунке, то ли чуть кивнул сторожок. Я замер. Сторожок еле заметно приподнялся, а потом сразу рванулся вниз. Подсечка - и внизу подо льдом заходила тяжелая, упрямая рыбина. Рыбина кинулась в сторону под лед, и я почувствовал, как тяжесть пропала. Мормышка скользнула вверх и остановилась, впившись в край лунки.

И снова ожидание встречи, полное надежд и возможных разочарований. И снова, но не сразу, а минут через десять сторожок чуть дрогнул, чуть приподнялся вверх и рванулся вниз...  Весенняя большая плотва была хороша в своей серебристой одежде. Она тяжело лежала на подтаявшем снегу, а потому казалась выкованной из черненого металла.  Плотва ловилась до самого вечера, верно, но нечасто подходя к лунке. Но вот чуть стемнело, с запада потянули сырые, пасмурные тучи, разом упало тепло, и из лунок на лед вышла от большого тепла вода.  Вниз, до самого льда, опустился белесый туман. В этом сыром, душном тумане сторожок было еле видно, и я больше не по сторожку, а по удару рыбины догадывался, что пора выводить из лунки очередную плотву.

Плотва будто сошла с ума, хватала мормышку на лету, выскакивала за мормышкой прямо в лунку и брала, брала без остановки. Вокруг меня по снегу лежала не одна тяжелая рыбина. В тумане серебро плотвы терялось, сливалось со снегом, и только по черным хвостам разбирал я на снегу пойманных рыб. Приходил азарт, где-то родилось было желание ловить и ловить... "Ну хоть еще одну, ну самую последнюю..." Нет, славен все-таки человек тем, что умеет вовремя остановиться, умеет не перейти границу, дозволенную умом, не потерять честь и остаться всегда человеком, который помнит не только о себе. Рыбу я собирал на ощупь, руки мерзли от ледяного месива, в которое растекся недавний снег. Пойманная плотва тянула книзу лямки заплечника-шарабана. Я шел домой по раскисшему снегу и в тумане с трудом угадывал очертания своего дома.   Дома меня уже заждались. Первым к дверям кинулся сынишка и потребовал незамедлительно выложить на стол рыбу. Я притворно молчал о сегодняшнем улове и попросил сына принести для рыбы мисочку побольше. Мисочку мальчишка принес, но я отказался выкладывать свой улов в такую маломерную посуду. Мне подали миску поглубже, но я отказался и от этой миски. И когда наконец жена поставила на стол тазик и потребовала не терзать мальчишке душу, полную трепетного ожидания, я сдался и разрешил своим домочадцам принять мой сегодняшний улов.  Плотва вызвала удивление, восторг. Но тут жена, сама страстный любитель подледного лова, сменила восторг на обычную для нас человеческую прозу: "А зачем столько наловил?" Как мог правильно, я объяснил жене, что ловля была неожиданно богатой, но продолжать ее я не стал, а поймал побольше только потому, что не буду долго ходить на озеро...Говорят, что уха из плотвы никуда не годится - мол, плоха и горька на вкус. Может быть, если ловить для ухи плотву из заросшего гнилого озерка, но весенняя плотва, Явившаяся из глубин Онежского озера, хороша - сладка и остра в ухе. И такую ранневесеннюю плотву мы варили в тот день. А я рассказывал о тумане, о кислом снеге и как, стоя на коленях на этом снегу, я старался разглядеть в темноте сторожок удочки, а ошалевшие от тепла рыбины хватали мормышку прямо в лунке.

Таких удивительных дней на Логмозере я больше не пережил: шумная рыбалка по последнему льду меня не привлекала и я 1>едко заглядывал на весенний лед...  Наверное, я был прав здесь, ибо в те дни на озере я уже не встречал мудрых логмозерских стариков, и только старый кузнец еще нет-нет да и появлялся на льду, волоча за собой тяжелую рыбацкую пешню. Но и у него, пожалуй, было уже не то настроение: ловил он теперь мало, меньше оставался на льду, а когда и ловил рыбу, то чаще выбирал места в стороне...  Лед уже качался под сапогом, уже тут и там рыбаки проваливались в ледяную воду, и не могли носиться по льду ни мотоциклы, ни мопеды. Тут я и осмелился еще раз заглянуть на последний лед. В лунки, насверленные повсюду, урча неслась собравшаяся за день на льду вода, таща вместе с собой обрывки газет, пустые пачки от сигарет и папирос и прочий мусор, оставленный на весеннем льду. Я обошел это место стороной, распугал воронье, собиравшее у лунок куски хлеба, плавленые сырки и брошенную мелкую рыбешку, и просверлил лунку на чистом льду.   В лунку тут же понеслась с шумом вода, собравшаяся на льду. Вода подхватила мормышку и закрутила ее подо льдом. И тут же резким ударом большая плотва остановила крошечный кусочек свинца. И началось. Плотва рвалась на чистую воду и хватала мормышку, как сумасшедшая.  Я оставил ловлю и вернулся домой. Сынишка, помня последнюю рыбалку, притащил к двери тазик. Но на дно тазика я положил всего пять последних весенних плотвиц, тяжелых от набухшей икры. Плотва явилась на нерест, и мы все вместе с маленьким сыном согласились, что ловить ее в такое время просто нельзя, хотя существующее законодательство разрешало и мне, и другим рыбакам ловить по последнему льду плотву, сколько душе угодно...

Но моя душа не принимала порой и разрешенное, дозволенное, кем-то принятое. Так уж устроен человек, что живет он не одним днем, что думает не только о себе.  И пусть считается плотва сорной рыбой, но из этой рыбы варят чудесную весеннюю уху. И мне хочется, чтобы вкус этой ухи запомнился не только мне...