11.03.2009


(Сокращенный вариант)


В то лето я отдыхал в заброшенной деревеньке, стоявшей на берегу небольшой речки. Деревушка была почти пустая, только в одном доме еще жили дед Федор с бабкой Маней. Остальные дома стояли заросшие крапивой и лопухами. Два дня я отдыхал, гостя у стариков и радуя их городскими деликатесами. В свою очередь баба Маня потчевала меня вкуснейшим козьим молоком и солеными рыжиками, которые дед заготавливал на зиму.

Приехал я с одной целью: поискать в этих местах мою давнишнюю мечту - хариусов. По имеющейся информации, они могли обитать в верховьях речки. В первые дни, кроме вездесущих пескарей да небольшого голавлика, мне ничего поймать не удалось, и дед, глядя на мои потуги, рассказал, что в лесу, километрах в пяти от деревни, есть цепь бочагов, в которых он лет двадцать назад ловил «харюзов» Правда, большие ему тогда уже не попадались, но рыбешки длиной с батон белого хлеба были. Ориентиром дед назвал высокий взлобок с необычным приметным камнем на вершине. Там, под этим взлобком, и петляют эти омутки, словно жемчужины, нанизанные на нитку. Дорога была тяжелой. Я продирался по нескончаемым овражкам сквозь заросли ольхи и черемухи карабкался по склонам, поросшим хмелем и черной смородиной, перебирался через завалы толстенных елок. Не раз мелькала мысль повернуть назад, и только надежда на встречу с моей мечтой гнала меня вперед. Часов через двенадцать, спустившись в очередной овражек, я понял, что ручеек, бегущий по его дну, отличается от всех предыдущих. Те текли по суглинистым руслам, а этот перекатывался по белопесчаным волнам, мягко струясь и играя в заводинах за упавшими деревьями. Неподалеку открылся и взлобок с глыбой серого замшелого камня на вершине. Ручей, обходя его, плавно изгибался. Склон горки был покрыт светлым сосновым бором. Все это место было каким-то необычайно легким, как будто родным для всех, кто сюда приходил.

Под камнем я нашел плоскую площадку, на которой было удобно поставить палатку, рядом было и старое костровище. Я развел костер и вскипятил чаю. Сумерки надвинулись на окружающий лес, и после красочного заката в темнеющем небе зажглись звезды Они были яркие и близкие, и такие знакомые, как будто с самого детства этот небосвод лежал над головой. Я допил чай и, забравшись в спальник, сразу уснул.

* * *

Утро выдалось ясное. Птичий хор звучал торжественным крещендо на фоне тихого журчания бегущей по камням воды. Я выпрыгнул из палатки и, схватив удочку, спустился к речке. Над поверхностью струились языки тумана, и капли росы блестели на прибрежных кустах. Омут был глубоким, дно его в утренних сумерках не просматривалось. Наживив червяка, я отправил его на разведку. Первая проводка не принесла ничего, как, впрочем, и вторая, и третья. Только на пятой кто-то слегка притопил поплавок и остановил его движение. Подсечка - и крючок с объеденным червяком вылетел из воды. Через десять минут еще одна робкая поклевка с тем же результатом. Рыба явно осторожничала, и я, испробовав много способов и вариантов, решил пройтись вдоль речки.

А время между тем шло к обеду, и в воздухе начала ощущаться гнетущая тяжесть. Он как будто плотнел на глазах. Вот из-за бора показалась черная свинцовая туча. Она по-хозяйски занимала половину неба. Темные клубы наползали на бор, и рыжие стволы сосен приобретали зловещий оттенок зеленой бронзы. Я рванул в палатку и влетел в свой походный дом с первыми смачными каплями. Они плюхали по крыше палатки, как хорошие оплеухи. Сверкнула молния, располосовав небо на множество лоскутов, и тут же рявкнул гром. Мощные удары перекатились по всей округе и постепенно затихли где-то вдалеке. Дождь наддал и уже лил нескончаемым потоком. И сразу же какое-то облегчение почувствовалось в природе. Как будто свершилось давно ожидаемое, пусть нежеланное, но неизбежное. Дождь стоял стеной, однако через полчаса капли стали менее тяжкими, и вскоре ливень прекратился. Туча, тяжело ворочая боками, ушла к горизонту, и солнце снова засияло. Лучики его играли в каплях воды на листьях, как в брильянтах, разбрасывая в стороны мириады радуг. Я выбрался из палатки и достал из чехла спиннинг. Поставив катушку и прицепив блесну, сунул коробку с блеснами в карман и отправился на речку.

Вода как ни в чем не бывало продолжала свой плавный бег. Забредя на середину переката, я забросил меппсик под нависающие над омутом ветки. Лепесток завелся сразу, и удилище легко завибрировало, передавая упругую работу блесны. Нескольких оборотов катушки - и вдруг серая молния резко остановила бег приманки. Удилище дернулось, и я подсек. Что тут началось! Рыба металась от берега к берегу и выделывала такие коленца, что если бы не точно настроенный фрикцион и не мое старание, все бы закончилось очень быстро. Минуты через три, показавшиеся мне часом, рыба сдалась и я подхватил ее рукой. Это был хариус! Мой первый в жизни хариус! Переливающаяся всеми цветами радуги рыба устало шевелила хвостом в моих руках. Я попытался ее рассмотреть. Высокий плавник, раскрашенный малиновыми и черными пятнами, прогонистое тело, покрытое некрупной чешуей, рыба была настолько красива и необычна, что я, заглядевшись, неосторожно наступил на осклизлый камень и, взмахнув руками, грохнулся в воду. Хариус выскользнул из моих рук и скрылся в глубине. Я выбрался на берег. Облако мути, поднятое моим купанием накрыло почти весь омут. Вылив из сапог воду и отжав одежду, я отправился на стоянку - уже наступал вечер.

* * *

Я приканчивал третью кружку горячего ароматного чая, когда из раздвинувшихся кустов на поляну выбрался сухонький дедушка и неспешно направился в мою сторону.
- Чайком не угостишь? - спросил дедок, кивая мне головой.
- Присаживайтесь, - пригласил я его к огню и протянул ему свою кружку: другой у меня не было.
- Благодарствуй, - по-старинному ответил дедок и развязал древний заплечный мешок. - Посуда своя есть.
Я налил ему из котелка чаю и предложил мед с орехами, который всегда беру с собой в походы. Смесь, кстати, очень питательная и занимает совсем немного места. Дедок был возраста неопределенного, с заросшим седой бородой и похожим на сосновую шишку морщинистым лицом. Глаза его, необычайно лучистые, казалось, заглядывали в самую душу. Я даже поежился от такого его взгляда. Он шумно прихлебывал чай и не спешил начинать разговор.
- Надолго в наши края, мил человек? - наконец спросил он, понимая, что пауза излишне затягивается.
- Да вот рыбки половить - и назад.
- А сам-то откель будешь? - Из города, на неделю вырвался, - ответил я. - А вы местный, далеко живете?
- И далеко и близко. Деревня наша отсюда порядком будет, а здесь сено косим. На полянах, с версту отсюда будет. Ну а рыбки-то поймал?
- И поймал и не поймал, - в тон ему ответил я и рассказал, как поймал хариуса, подержал его в руках и как, плюхнувшись в воду, выпустил. Дедок хитро посмотрел на меня и доверительно сообщил, что для того чтобы поймать здесь «харюза», нужно испросить разрешения у местного Хозяина. А Хозяином, оказывается, был как раз тот самый камень, неподалеку от которого я и поставил свою палатку. Если он будет милостив, то рыба валом попрет. А если ему чем-то не угодишь, то и рыбой он не одарит. Суровый он.

На этом дед допил чай и, поблагодарив за угощение, как-то незаметно исчез в кустах. Я остался один возле костра и сам не заметил, как задремал. Перед глазами завертелись круги, потом появились какие-то люди, одетые в белоснежные одежды. Они подносили к каменной глыбе нехитрые подношения - с поклонами к основанию камня клали кто каравай хлеба, кто берестяной туесок, наверное, с медом… Курился костер как раз на том месте, где развел свой костер и я... Очнулся я оттого, что замерз. Костер почти прогорел. Было уже совсем темно. Раскрыв палатку и достав половину батона и банку консервов, я потихоньку отнес этот свой скромный дар к камню и положил на траву как раз в том месте, что мне привиделось.

* * *

Утро было тихое. Маленькие звездочки росы висели на ветках, и розовый рассвет отражался в них, как в бусинках разлитой ртути. Я допил холодный чай и отправился на речку. Решил снова ловить на поплавочку. Пробравшись сквозь густые кусты к омуту, я потихоньку вышел на берег и аккуратно забросил червяка в то место, где поток огибая поваленное дерево, замедлялся и плавно кружил. Поплавок едва поднявшись, шустро юркнул в глубину, и ладошечный окунек стал моим первым трофеем. Забрался я сюда ради хариуса, но и окунь был желанной добычей.

Поймав их с десяток, я забросил удочку чуть дальше, туда, где круговое движение заканчивалось и вода шла прямо, вдоль берега. Поплавок, пройдя пару метров, слегка задрожал, как будто грузило за что-то зацепилось, потом выровнялся и, слегка притонув, пошел в сторону. Я подсек. В глубине тяжело заворочалась рыба. Пытаясь вывести ее к поверхности, я потянул удилище на себя. Рыбе это не понравилось, и она спокойно оборвала леску, направившись вниз по течению. Кто это был, я так и не увидел. Уняв дрожь в руках, я привязал новый крючок и… вдруг подумал, что на обед себе я уже наловил и не стоит зря рыбу переводить.

День разогрелся. Я раздул из теплящихся углей костер. Сварил уху из окуней и запек в углях картошку. Эх, до чего же хороша печенная в костре картошка! Об этом можно писать сколько угодно, но передать ее аромат невозможно. Никакими словами не выразить ощущение, когда кружка наваристой ухи с черным хлебом заедается печеной картошиной. И тут на поляну снова вывалился из кустов тот самый дедок. Ждал он, когда я сяду обедать, или так уж совпало, но в этот раз у него и кружка была, и четвертинка мутноватой самогонки. Вытащив зубами пробку из свернутой газеты, он щедро плеснул в кружку и, чокнувшись со мной, залпом выпил остатки из горлышка. Закусили мы ухой и картошкой. Дедок порадовался на мой улов, однако посоветовал спуститься чуть ниже, туда, где поток воды пересекает каменистую гряду. Там, в камнях, и стоят харюза. - А ловить их надо на муху, - посоветовал он, запихивая в карман старых, непонятного цвета штанов пустую чекушку.

* * *

Когда-то, много лет назад, начитавшись книг по спиннинговой ловле, я наделал некоторое количество меховых мушек для ловли окуней. Теперь, как мне казалось, они могли пригодиться. Вода на перекате журчала серебряными колокольчиками, и струи, переговариваясь, уходили в темную глубину омута, окруженного сплошными зарослями. Я выбрался на середину переката и, покопавшись в коробке, прицепил к леске воблерок. Выше него на леске пристроил коричневый окуневый вабик. Я собирался сплавить их под нависающие ветви деревьев. В полутьме воблер с трудом просматривался и контролировать сплав приманок удавалось с трудом. Вот, как мне показалось, они достигли точки, в которой течение переходило в гладь омута. С этого момента я начал неспешную проводку, слегка покачивая вершинкой удилища. На том конце шнура приманка заиграла, переваливаясь с боку на бок, и мушка, привязанная в метре от нее, зачертила по поверхности воды, как будто упавшее в воду насекомое пыталось бороться с потоком воды.

Бурун возник неожиданно, тугим горбом взломав ровную гладь воды. Спиннинг резко рвануло в полутьму - и тут же рыба вылетела из воды, стремительная как ракета. Я начал осторожно подтягивать ее к себе, но она, умело пользуясь течением, развернулась и рванула под кусты. Понимая, что там я ее наверняка потеряю, я форсировал вываживание, надеясь только на крепость лески и на то, что засеклась она крепко. Первый ее порыв мне удалось погасить и, развернув хариуса - а это, несомненно, был он, - я начал спускаться к концу переката, туда, где была возможность взять рыбу. Через несколько минут я стоял на краю переката, а рыба гуляла в омуте. Это позволяло не думать о течении. Вскоре рыба выдохлась, и я подвел ее к своим ногам, подхватил подсачеком и вышел на берег. Хариус трепыхался в сетке, тяжело двигая жаберными крышками. Я осторожно достал его из подсачека и залюбовался. Он замер у меня в руках, и малиновые пятна плавника слились с рассветным пожаром.

Как можно погубить такую красоту! Ловить мне расхотелось. Осталось только восхищение первобытной красотой рыбы. Я его отпустил. В тот момент я просто не мог сделать ничего другого. Осторожно освободив от крючка мухи, я опустил его в струйку переката, и хариус сразу задвигал крышками жабер. Чуть поддерживая с боков, я дал ему продышаться и, когда хариус стал твердо держаться на струе, отпустил. Течение подхватило его, но хариус, двинув плавниками, плавно ушел наискосок, в сумрачную тьму омута…

Я шел к лагерю, огибая кусты и поеживаясь от росы, падающей за шиворот. У костра сидел дед и смотрел на меня, подслеповато щурясь:
- Поймал?
- Да, - говорить не очень хотелось.
- Теперь уедешь?
- Да, - также односложно ответил я.
- Это Он тебе поверил.
- Наверное. - Я нацедил себе чая и присел рядом.
- Ну что же, пусть так оно и будет.
Он поднялся и ушел в кусты. Я собрал лагерь. Закидал землей кострище, упаковал рюкзак и решил присесть на дорожку. Кусты раздвинулись, и снова показался дед. Теперь он был одет в белые портки из холстины и свободного покроя рубаху, подпоясанную веревкой. В руках он нес небольшой сверток.
- Это тебе на память. Помнить будешь эту рыбалку. И меня, старого, не забывай.
- Спасибо. Не забуду… Больше не буду тебя беспокоить.
- А вот этого я тебе не говорил. Приходи, когда сможешь. Тебе можно.
- Спасибо, тогда еще увидимся.

Вскинув рюкзак на плечи, я спустился с холма. Кусты как бы расступились, и дорога показалась мне не такой тяжелой. Прошло немало лет, но память до сих пор хранит и упругость рыбьего тела в моих руках, и краски рассвета, смешивающиеся с красками плавника-паруса. Помню я и старческий прищур глаз, и это его «тебе можно».

А в сверточке дедовом оказалась банка вкуснющего брусничного варенья. Когда я простужался, то горячий чай с этим вареньем сразу приводил меня в норму. Я вдыхал его аромат, и виделась мне поляна, замшелая скала и Хозяин, стоящий на пригорке и смотрящий мне в след.