12.04.2010

(Отрывки из повести)

В далеком детстве мне довелось впервые побывать в Забайкалье. Отец повез тогда нас с братом в отпуск, на свою родину, в Читу. Нам, городским мальчишкам, жадным до приключений, интересно было побродить по незнакомым местам. Все лето бегали купаться на холодную быструю речушку. Собирали шампиньоны. Загорели до черноты. Как-то раз отец решил отправиться с нами в поход на речку. Это была моя первая рыбалка, которая отчетливо помнится и спустя много лет. Мы долго шли кочковатой низиной, по очереди закинув за плечи раздутый вещмешок. Отец, не особенно надеясь на удачную рыбалку, собрал необходимый провиант. Рюкзак оттягивал плечи, позвякивал внутренностями, бил по ногам сзади. Но в те редкие минуты, когда старший брат неохотно передавал его мне понести, для меня не было большего удовольствия, чем почувствовать себя заядлым таежником и бывалым рыбаком.

Из-под кочки вспорхнула какая-то маленькая птаха, в уютной мшистой глубине гнездышка видны были два жадно разинутых крохотных клювика.
 – Трогать не надо, – упредил нас отец, – иначе мать больше не прилетит. Испугается запаха человека и оставит их одних.
И мы, присев на корточки, долго рассматривали желтоклювых, трепещущих крылышками птенцов.

Обогнув каменистый приплесок и поднявшись на обрывистый бережок, мы решили остановиться на взгорке, сразу за раскидистым кустарником. Тенистый затишек был как раз пониже впадения притока и, судя по чернеющей прогалине кострища, пользовался популярностью у рыболовов. Вырезав удилище из упругого тальника, прицепив леску, отец наладил к ней поплавок - бутылочную пробку с торчащей посередке остью гусиного пера, привязал крючок и грузильце. Наживив извивающегося толстого огородного червя, мы с братом в нетерпении ожидали поклевки. Поплавок тихонько качало и, кружа в спокойной струе обратного течения, относило в коряжник. Здесь-то и дожидалась его поклевка. То треплет чебаковая мелочь, то жадно топит вездесущий окунь. Наловили мы тогда немного, всего несколько серебристых чебаков и ярких окуньков плюхались в стеклянной банке. Но новизна приключений, нехитрый обед под дымок костра и даже надоедливое комарье и приятная усталость навсегда оставили незабываемый след в моей памяти.

У каждого рыбака своя, проверенная опытом тактика лова. Свои излюбленный снасти. На Джиде, с ее многочисленными галечными плесами и песчаным дном, я настраивал телескопический спиннинг по подобию донки. Под основную леску выбирал плетеный шнур диаметром 0,22 мм, выдерживающий до двадцати килограммов весу. К шнуру через карабин-застежку цеплял небольшой отрезок монолески потолще со скользящим грузилом, довольно тяжелым, как раз для течения. Грузило в свою очередь стопорится еще одной застежкой с вертлюжком, а к ней уже – поводок. Диаметр его можно выбирать в зависимости от ожидаемого веса улова. До сих пор считаю эту конструкцию очень удобной в применении. Отлично ловил в свое время таким макаром и чебачка, и сома. А отцепив грузило, на мышь или мушку – ленка и хариуса. Таймень изредка подсаживался на мою вращающуюся блесенку, особенно если подгрузить ее сантиметрах в сорока повыше небольшим грузиком.

Все лето и осень ловил я на кузнечика. Еще не совсем обсохшие от росы, неуклюжие в движениях, они были легкой добычей. Повыше поднимется солнышко – тогда попробуй так просто догнать стрекочущих прыгунков. Живыми брызгами мельтешили они из-под ног. Ловя крылышками ветерок, далеко разлетались по высокой траве. А уж для ленка и чебака маленький зеленый кузнечик – лучшая наживка. В мае – начале июня, когда не одолевают еще по ночам ни мошка, ни комарье, на сомовью рыбалку с ночевьем я запасался червями. Они жирные в эту пору, длинные. Тоже, видать, лето почуяли и стремятся поближе к поверхности выйти.

Осенью, когда по ночам траву уже кое-где прихватывает инеем, я, поднявшись задолго до рассвета, в пятом часу обычно уже брел в сонной тишине неразбуженной улицы мимо темных окон пятиэтажек. Когда еще не брешут собаки и не дерут глотку петухи, шагал я по давно знакомой дороге. И за дальними сопками проглядывал еле заметный отблеск нарождающегося утра. Безмятежным покоем дышит спящий городок. Отдыхает безлюдьем. Молчит кронами тополей. Дремлет редким светом фонарных столбов. Вдруг и походка становится тихой, бесшумной. Словно крадешься на цыпочках, стараясь не потревожить чужеродным здесь шумом очарование улиц, подернутых дымкой самого сладкого предутреннего сна. Крепнет алым всполохом рассвет. Розовеет далекими облаками, причудливые формы которых, рассеиваясь, уступают место высокому осеннему небу. А напротив серебряной монеткой в чернильной глубине повисла луна. Застигнутая врасплох, она спешит укрыться за черной хребтиной сопки. Наезженная проселочная дорога вскоре уступает место узкой тропинке, что змеится по слегка заиндевелой траве и теряется в зарослях облепихи. Сочные яркие гроздья еще не прихвачены крепким морозцем, и собирать ягоду рановато. Так, мимоходом, смахнешь одну-другую, подсластить, и резкий взрывной вкус еще долго стоит во рту. Изредка попадается морошка и почти всюду - яблонька-дичка. Своими крохотными бордово-алыми плодами она, как и облепиха, главное украшение здешней осени. Высоко за горбиной лысой сопки, среди поросших мхом валунов алеет шиповник, встречаются запоздалые россыпи костяники и целые сады дикого сибирского абрикоса, на вид очень аппетитного, но горького на вкус. Но это там, на южных лесистых склонах. Здесь же, в низинке – облепиховое царство. Мягко шуршит под ботинком кое-где облетевшая листва. Заспавшееся солнце лениво ласкает пожухлые травы, и те благодарно искрятся бисеринками росы. Земля исходит парким, духмяным запахом, вразнобой шумит мышиным писком. Деловито снуют мелкие птахи. Вдруг сердце ухает куда-то в пятки: заполошно хлопая крыльями, прямо из-под ног взметнулась стайка куропаток. Ведь так и будут сидеть притаясь, пока на них не наступишь. Потянуло ветерком. Просыпается природа, стряхивает дрему.

Далеко-далеко по склону тянется ниточкой еле заметная отсюда линия электропередач. Высоковольтные верзилы, бетонные столбы, кажутся не больше крохотной травинки. Там, за ними, песчаный осыпной яр, весь, как сыр дырками, изрытый птичьими гнездами. Это обычно конечная точка моего маршрута. Глядишь иной раз: сколько еще пешкодралом?! Но странная вещь: в пути наступает какое-то упоение дорогой и не замечаешь, как быстро и легко преодолеваешь значительные расстояния. Пройдешь, бывало, километров с десяток и не встретишь ни одной живой души. Песочными холмиками копнится по заливным лугам сено. Сенокос закончен, а с удочкой местные не ходят – говорят, баловство одно. Зато повсеместно ставят сети, морды, ловят сплавом, оставляют на ночь «крючья» – разновидность перемета. На широком галечном плесе, далеко зайдя взаброд, пускают по воде исконно сибирскую снасть – кораблик. Но в будний день редкий рыбак попадется в пути. Я обычно всегда начинал облавливать с самого близкого ко мне места, постепенно продираясь вдоль берега через дебри тальника, двигаясь выше по течению. Петлял по тропке, по зарослям, где переходил вброд, где перебирался по завалам через небольшие проточки. Стараясь не пропустить ни одной перспективной ямки, проверял плесо, разбои и завалы затопленных деревьев. Так и двигался вдоль бережка – где по сопкам, где по скалам.

Самое большое благо сибирских рек – это их недоступность. Не мной это сказано, но факт несомненный. На Джиде тоже повыбили изрядно рыбы и сетями, и электроудочками, и переметами. Колят острогами по большой воде, в упор расстреливают из дробовика. Но есть еще незагаженные островки нетронутой, дикой природы. Ждут еще своего трудолюбивого рыбака уловистые заводешки, подскальные бездонные ямы, подзаломные омутки – любимые места засады речного хищника. Спрятались они за буреломами, огородились чернолесьем и скальными уступами. Заботливо укрыла их река-матушка в уреме хламного леса. И природа охотно делится своим богатством, как будто заключив молчаливый уговор: «не жадуй, возьми, сколько надо, а не сколько хошь». И уж сколько счастливых ночей я просиживал на добычливой сомовьей рыбалке, затаборившись за костерком, в ожидании первой поклевки. Между делом уха да чай, курил да смотрел на звезды. Сколько мыслей роилось в голове! Ни лая собак, ни шума машин, ни голосов запоздалых гуляк. Только ты – и речка, которая ночью бережно несет свои воды. Тихо и спокойно, как будто дремлет. Стихает вместе с птицами, деревьями, небом, звездами и уснувшей землей. Я искренне, от всей души, благодарен реке за все ночи и дни, проведенные на рыбалке. И неважно по большому счету, удачной она была иль нет. Мне посчастливилось испытать всю бурю эмоций, окунуться без оглядки, с головою в безграничный, непредсказуемый мир чувств и ощущений, что неизбежно сопутствует каждому рыбаку и навечно поселяется в его сердце, наполняет разум, лечит душу.

Благодарен за восторг, за радость победы, за ночные бдения, за утренние зорьки и даже за неописуемую громадную досаду, которую испытал я однажды, когда по осени упустил свою, наверное, самую большую рыбацкую удачу – огромную, полутораметровую щуку, так редко встречающуюся, а то и вовсе пропавшую из нашей реки. Позже, во сне, я в который раз все проигрывал и проигрывал бесконечные варианты ее поимки вместо того неудачного, фатального маневра, в результате которого она сошла. Когда заходило ходуном, выгибаясь в кольцо удилище, замутило верткой, непокорной тенью в прозрачной воде. И так и не давшись в мои иссеченные леской, дрожащие от напряжения руки, щука моя, гигантским рывком вынеся свое изумрудное мощное тело в воздух и окатив холодным душем студеной воды, взмыла на свечку, не оставив мне на память ничего, кроме обрывка плетеного шнура, преклонения пред ее неистребимой жаждой свободы да кругов по воде.