02.11.2010


Флегонт АРСЕНЬЕВ (1875)

Флегонт Арсеньевич Арсеньев этнограф, краевед, автор охотничьих рассказов. Родился 2 апреля 1832 года в селе Красном Моложского уезда Ярославской губернии. Большую часть жизни прожил в Вологодской губернии. Дослужился до статского советника. В 1858 году напечатал в «Отечественных записках» свой первый охотничий рассказ, посвященный С.Т. Аксакову. Другие рассказы публиковались в журналах «Время», «Журнал охоты», «Природа и охота». В написании охотничьих и рыбацких рассказов Арсеньеву помогал проживший при нем всю жизнь его слуга Абрам, такой же заядлый рыбак и охотник, как и его хозяин. Арсеньев умер 18 ноября 1889 г.
 
(печатается по изданию 1875 года, сокращенный вариант)

Лем-ю на зырянском языке значит черемховая река, то есть по окраинам берегов обросшая черемховым кустарником. Она вытекает из дремучего леса и впадает в Вычегду. Речка эта, как рассказывали нам, омутистая, местами текущая по переборам, местами имеющая глубокие, чистые плеса. В ней водится великое множество харьюзов, очень миловидной вкусной рыбки из породы сигов, достигающей весом до трех фунтов. На них-то мы и ополчались. Начались сборы. Крючки надо было осмотреть: некоторые подточить, некоторые перевязать; удочек пару изладить запасных, затем наострить блесну, привязать к ней поводок; потом приготовить с собой по части желудочной потребности различных запасов: белого и черного хлеба, кусок телятины, чаю, сахару, медный чайник, котелок для варки ухи. Пока я возился со всем этим, завертывал и укладывал в корзину, явился Абрам с Алексеем:
– Рано выезжать надо? – спросил я их.
– Да на свету надо, – отвечал Абрам. – Алексей говорит, верст тридцать будет и все против воды; а там речонкой-то худо ехать: ломно очень и переборов много.
Проснулся я очень рано, подошел к окну, отворил его, взглянул за реку на противоположную сторону, где лежали обширные луга, взглянул и изумился: ни пожней, ни перелесков на них, ни озер, ни даже самой реки не было видно, а куда только глаз мог проникнуть, расстилалось широкое, безбрежное пространство воды; из отдаленного края ее выставлялся бок восходящего солнца и первыми своими лучами золотил это белое беспредельное пространство. То был туман. Тишина была невозмутимая. Только с полоев и озер изредка доносились крики чаек, да пеночка в палисаднике, забравшись в густой куст черемухи, звенела как колокольчик.

– Эй, ребятушки, вставайте!
Через полчаса, забравши с собой все приготовленное с вечера, мы в своем маленьком челноке отвалили от берега и поплыли против течения Сысолы. Туман клубился над водою, волнуясь и расстилаясь волокнами на ее поверхности. Утренний холодок приятно щекотал нервы; в одно мгновенье исчезли наши сонливость и лень. – Поналяг, Алеша! Поналяг дружней! – командовал Абрам с кормы. – Обогнем мысок – бечевкой потянешь. Переехали через реку. Алексей выскочил на берег, сделал из кушака лямку и, прикрепив к ней бечевку, потянул лодочку против течения.

Солнце уже взошло, когда я проснулся и вылез из палатки. Яркие золотые лучи его пробивались сквозь вершины сосен, на хвое которых искрились дождевые капли. Утро было свежее, тихое, душистое. Над рекой вились туманы. Товарищи мои, утомленные накануне переездом, спали крепким сном, и мне не хотелось их будить. Я спустился к реке. Вода от ливня была еще мутна. При таком ее состоянии нечего было и думать о ловле харьюзов, которые идут на удочку только на светлой воде. Я надел патронташ, закинул ружье за плечи и пошел вверх по Лем-ю по тропинке, пробитой промышленниками-охотниками. Возвратившись к нашему охотничьему биваку, я нашел своих товарищей, уже занятых рыбной ловлей: оба сидели с удочками на берегу омута. Абрам избрал местечко на кручке, поместившись на маленькую площадку под черемуховым кустом, и закидывал удочку под на-висель ракитника. Поставив ружье к дереву и сняв патронташ, я подошел к нему осторожно.
- Что, как дела? - спросил я шепотом.
- Ни шевельнет!
- Не берется?
- Ни-ни, хоть бы клюнула.
- Да, может, харьюза нет?
- Нет?! Посмотрите-ко в омут-то пристальнее, чего там делается-то!

Я подошел поближе к окраинам берега и начал вглядываться в воду. Действительно, очень крупные харьюзы тихо расхаживали в омуте на различной его глубине, их было множество. Они медленно двигались по всем направлениям, иногда все вдруг исчезали, уходя вглубь, иногда вдруг неожиданно громадной стаей выплывали из-под берега. Я сейчас же побежал за своими удочками и, избрав удобное местечко, тоже уселся удить. Одну удочку, наживив червем, забросил я далеко от берега на глубокое место, другую поближе к краю, около большого камня, где весьма часто показывались харьюзы. Удилища обеих удочек я воткнул в берег. Наживка последней удочки отчетливо обрисовывалась в воде: видно было, как хвостик червяка извивался на крючке, то растягиваясь в прямую линию, то скручиваясь в узелок. Вот из-за камня выплыл крупный харьюз и медленно начал приближаться к червяку. Вот он уже близехонько, на расстоянии трех вершков от насадки. Я осторожно положил руку на удилище, чтобы не прозевать ту секунду, в которую производится подсечка. Харьюз подплыл к червяку, толкнул его носом, спокойно, не торопясь, повернулся по направлению к середине омута и уплыл в глубину. Что за чудо? Отчего такое равнодушие к лакомому блюду, которое так любезно предлагается ей на крючке?

- Пустое дело, дармя сидим, - громко заговорил Алексей.
- Что же это значит, что харьюз не клюет? - спросил я.
- А вишь, он весь в омуте: коли в омуте, так хоть тресни, нипочем брать не будет.
- Рыба, значит, с характером, - заговорил Абрам из своего черемхового куста.
- Не хочет брать, так ничем ее не ублаготворишь. Я и хлеб насаживал, и белым папушником потчевал ее, а теперь ужу на овода - не клюет, дуй ее горой-то.
- Вишь, в омуте, на переборе нет ни одной. Выйдет на перебор - и клев начнется, - пояснил Алексей.
 - Да, жди ее, когда она выйдет.
 - К вечеру, может, выйдет. Полагать должно, грому она испугалась.
- Пойдемте кашицу варить, пообедаем да соснем: что больше делать-то, - решил Абрам, завивая свою удочку.
Сошли с омута, развели огонь. Часа через полтора кашица наша была готова, и мы, усевшись около котелка, все трое аппетитно начали уписывать Абрамову стряпню.
- Ты, Абрам, хитины не знаешь ли какой, чтоб рыба клевала?
- Какой хитины?
- Ну там заговору, что ли. Ты ведь мастер на эти вещи, - сказал я с намерением вызвать на откровенность по этой части.
 - Знаю кой-какие. - Ты бы и прочитал.
- Да ведь читать-то нужно тоже вовремя. Не в час прочитаешь - будет не пользительно. Иной заговор читать надо на солнечном восходе, лицом стать на восточную сторону, да с верой, как молитву.
- Пожалуйста, скажи-ка хоть один такой заговор.
- Я и знаю-то всего один. А сказать его нельзя - всю силу потеряет, - отвечал уклончиво Абрам.
- Вот слова есть такие для ужения - те можно сказать.
- Какие же такие слова?
- А как станешь наживлять червя на крючок и проговори трижды: «рыба свежа, наживка сальна, клюнь да подерни, ко дну потяни!»
- Уж ты, верно, пустил в ход эти слова давеча, да что-то брат, рыба-то не послушалась.
- Не послушалась и то. Да заговор-то это пустой, не силен, короток больно.

После отдыха, часу в четвертом, мы снова уселись было с удочками, но так же безуспешно, как и в первый раз.
- Не пойти ли нам пошататься с ружьями? - предложил я Абраму,
- А пойдем, что тут попусту-то время терять... Поздно вечером, усталые возвратились мы к месту ночлега. Во все время ходьбы мы подняли только пару глухарей, стрелять по которым не привелось, и выводок рябчиков: молодые в нем до того были малы, что едва могли летать. Развели огонь, выпили по рюмке водки, закусили довольно плотно разными взятыми с собою припасами и погрузились в чаепитие. Ночь стояла светлая, тихая и теплая. Пажок наш прогорел и начал потухать. В воздухе потянуло холодком. На востоке показался красноватый отблеск утренней зари. Мы забрались в палатку и скоро заснули в ней крепким сном.

Солнце было уже над лесом, когда я проснулся, Абрам и Алексей еще спали. Я осторожно вылез из палатки и спустился к омуту посмотреть харьюзов. Вода, казалось, сделалась еще чище. На дне омута можно было рассмотреть каждую песчинку, но странно: рыбы в омуте не было, я не мог оглядеть ни одного харьюза, они куда-то исчезли. Я осторожно подкрался к перебору и изумился: сотни харьюзов толпились на мели. Они стояли на перекате целым плотом, стремясь выбраться на самую сильную струю и, видимо, сопротивлялись быстрому течению воды. Я взял удочку, наживил ее крючок червем и тихо закинул на перекат, в самую середину рыбьей стаи. Едва наживка коснулась воды, как на крючок сел около фунта харьюз и был вытащен на берег. Я закинул во второй раз и в ту же секунду снова выудил такой же величины харьюза. Клев, настоящий клев, тот, за которым ехали, которого желали! Бегом поднялся я в гору и впопыхах, весьма бесцеремонно, начал будить своих товарищей.
- Абрам, Алексей! Вставайте скорей, ради бога! Рыба вся на переборе: клюет!
- Клюет? Неужто клюет? Выудили? - торопливо спросил Абрам, выскакивая из палатки.
- Выудил пару. Клюет, только успевай таскать!
- В разных местах надо удить, сгруживаться не надо, спутаешь рыбу, - отозвался Алексей, тоже поспешно вылезая из палатки. - Теперь знай, валяй. Сразу насадим кадушку!

Мы разместились по перебору шагах в пятнадцати друг от друга, и пошла потеха: клев был непрерывный. Едва крючок с червем касался воды, как его жадно схватывал харьюз и тащил в сторону верно, без обмана. Поплавок тут был совсем лишний: все дело совершалось на глазах, только знай закидывай удочку да таскай рыбу. В какой-нибудь час времени я накидал харьюзов множество; все они были одной меры - около фунта величиной. Абрам и Алексей тоже действовали с не меньшим успехом. Далее продолжать ловлю было бы напрасной алчностью: рыбы некуда было девать. Мы закончили уженье и занялись посолкой нашей добычи. Кадочка была наполнена доверху, прикрыта кружком, подавлена камнем. Мы наудили рыбы более трех пудов. Такого добычливого уженья я не испытывал во всю жизнь мою ни разу.
Обратное путешествие наше совершалось весьма скоро. На переборах и заломах несколько затрудняла кадка с рыбой, прибавившая тяжести, но зато на глубоких плесах лодка по течению воды летела соколом. Скоро доехали до Потеряя, через него попали в Сысолу и торжественно, с песнями, довольные успехом своей поездки привалили к городскому берегу. Против пристани, заслышав песни, показалась повязанная красненьким платочком жена Абрама.
- Эй, Домна! - закричал он своей подруге жизни. - Иди сюда! Помогай вытаскивать харьюзину из лодки.