09.05.2012

Посвящается ветеранам Великой Отечественной войны

   Василий Петрович внезапно проснулся. В груди жгло, лицо пылало огнем, тело покрылось липким потом. В доме стояла тишина, только старенькие ходики отсчитывали время.

   Медленно, боясь разбудить супругу, сполз с кровати, на ощупь нашел пузырек с валидолом, достал таблетку и положил под язык. Опустился на стул.

 

  – Опять этот сон. Ну сколько же можно, – подумал старик,– прошло более пятидесяти лет.

 

   Многое стерлось из памяти, кануло в бездну прожитых лет. Но один день остался и периодически возвращался во сне. Каждый раз Василий Петрович просыпался в холодном поту. А ведь уже постарел и сердце не то. Надорвал, стало часто болеть.

   На улице в курятнике закричал петух, пес звякнул цепью. И все затихло. В окна смотрела темнота.

Таблетка начала действовать, тяжесть в груди немного отпустила.

 

   – Интересно, сколько времени? Судя по петуху, скоро рассветет, – Петрович встал, подошел к ходикам. Зажег спичку.

   – Половина четвертого, – пробормотал себе под нос старик, задувая огонек, – значит, через полчаса начнет рассветать.

 

   На кровати заворочалась жена и, повернувшись к нему, спросила: «Вась, ты что встал? Рано же. Иди ложись».

 

   – Да вот проснулся, не спится. Тань, я, наверно, на пруд схожу. С удочками посижу.

   – Что, опять сон приснился?

   – Приснился.

   – Ладно, иди. Только не засиживайся долго. Солнце начнет припекать, возвращайся. Завтракать будем. Я буду ждать, – бабка знала: сейчас с мужем спорить бесполезно.

Уж очень тяжело даются ему эти сны, особенно в последнее время. И лучшее лечение – посидеть у воды с удочками.

   Петрович, стараясь не шуметь, оделся и вышел в сени. В углу стояла связка бамбуковых

удочек. В погребе лежала коробка с червями. На дворе было тихо и прохладно. Поежившись, Василий Петрович осмотрелся. Серело, темнота отступала, рассеиваясь в пространстве. Полоска го ризонта на востоке уже проявилась, а а дальше все вязло в темноте. Из будки, гремя цепью, вылезла собака. Тихонько тявкнула.

 

   – Собирайся, Шарик, пойдем на пруд, – старик отцепил ошейник, – вот только фуфайку накину, зябко что-то.

 

   Собака стояла рядом, понимающе глядя на хозяина. Это был старый пес. Оба понимали,что постарели и время жизни, отмеренное всевышним, подходит к концу. Но никто сдаваться не хотел.

   В курятнике опять проголосил петух, вслед отозвался соседский. И пошло. По всей деревне на все лады заголосили кречеты, боясь проспать наступающий рассвет.

 

   Петрович с Шариком, не торопясь, шли по улице. Кое-где засветились окна. Народ просыпался. Идти было недалеко. За околицей, вниз с горки, по мосточку через речушку. А дальше как душа пожелает: хочешь по росяному лугу, а можно по дороге в обход.

   Старик выбрал второй путь: чуть длиннее, зато обувь останется сухой. Да и торопиться было некуда. Собака шла рядом. Каждый думал о чем-то своем.

 

   Занималась заря. Вдалеке обозначился темный лес. Вот и берег пруда. Над водой клубился туман. Подойдя ближе, с ивового куста спугнули сороку. Она понеслась прочь, оглашая всю округу своей трескотней. В деревне от мала до велика знали место деда Василя. Если не было старика, на этом месте всегда ловили местные ребятишки, но мужики обходили стороной. Уважали.

 

   Солнышко всегда всходило за спиной, сзади росли посаженные Петровичем пять березок,отбрасывая тень на сидящего у воды. Здесь же стояла вкопанная в землю скамейка со спинкой,сделанная его же руками. Из воды торчали три рогульки. С двух сторон от сидящего разрослись ивовые кусты и склонили свои кроны над водой.

 

   Старик развязал связку удочек, собрал удилища, размотал леску с мотовилец, выставил поплавки, удочки положил на рогульки и сел на скамейку. Все делал не торопясь, степенно, по стариковски. Достал банку с насадкой, насадил жирного червя на крючок, плюнул на него и сделал заброс. Гусиный поплавок бесшумно лег на гладь воды, немного полежал и как бы нехотя встал и замер. Этот неторопливый ритуал был проделан трижды.

   Над головой гудели комары. Петрович достал кисет с самосадом, газету сложенную аккуратными прямоугольниками. Оторвал один из них, насыпал на него щепотку табака, разровнял и одним движением скрутил тугую цигарку. Провел языком по краю бумаги, склеил самокрутку и прикурил. Густое облако табачного дыма поплыло вверх окружило его. Комариный писк исчез сам собой.

 

   Собака ушла по своим делам, старик остался наедине со своими думами. Он вспомнил сон.

   Шел третий месяц войны. Их полк вел кровопролитные бои. Много уже полегло его товарищей. Некоторых он хоронил сам, некоторые так и остались непогребенными. Но его бог хранил, один только раз пуля чиркнула по плечу, вырвав кусок мяса. Рука побаливала, но в бою он не обращал на нее внимания.

   Всю ночь гремела канонада, но солдатам это не мешало. Уставшие и голодные, они спали в окопах. К рассвету все стихло. Повисла зловещая, гнетущая тишина. Бойцы просыпались, спрашивали друг друга: «Неужели передышка?» – надеялись на лучшее.

 

   Прошло около часа. Как только первый луч солнца прорезал пространство, тишина взорвалась ревом сотни танков. Они серыми точками в лучах восходящего солнца поползли в сторону нашей обороны. Заработали полковые орудия. По всему полю боя взрывались снаряды, поднимая в воздух и перемешивая землю и людей. Подбитые танки горели в поле яркими факелами, и огромные клубы черного дыма накрывали их, но остальные рвались вперед.

Уже не слышно наших пушек: то ли артиллеристы погибли, то ли снаряды закончились.

 

   Петрович, в то время – рядовой Бондаренко, стоя в окопе, короткими очередями расстреливал из автомата вражескую пехоту. Фашисты залегли. Танки же подходили все ближе и ближе.

   Взводный, лейтенант Сидоренко, стараясь перекричать грохот боя, надрывая голос, заорал: «Взвод! Гранаты к бою!»

   Василий достал две противотанковые гранаты. Немецкий танк пер прямо на него, поливая все пространство перед собой из пулемета и периодически выплевывая снаряды из ствола пушки.

Солдат, холодея от ужаса, выдернул чеку, бросил первую гранату. Она взорвалась, не долетев до танка. Тот продолжал ползти вперед.

 

   – Господи, отверни его в сторону, – шептали губы Бондаренко молитву, но, видно, она не успела долететь до Бога.

   Танк надвигался на солдата. До окопа оставалось метров двадцать, когда Василий схватил оставшуюся гранату и бросил под гусеницы боевой машины. Но то ли чеку он в пылу боя забыл выдернуть, то ли граната попалась небоеспособная – взрыва не последовало. Последнее, что увидел рядовой Бондаренко, как громада танка нависла над ним. Василий сполз на дно окопа.

Танк остановился над солдатом, крутанулся вокруг своей оси и пополз дальше. В этот миг солдат почувствовал навалившуюся тяжесть. И все – темнота и тишина. Он потерял сознание. Его засыпало.

 

    Спас парня взводный. Он видел, как танк наехал на солдата, подполз и, сдирая ногти, стал откапывать его руками. Показалась рука, потом голова. Отряхивая землю с лица бойца, лейтенант нащупал сонную артерию. Она пульсировала.

 

   – Бондаренко! Очнись! – он стал хлестать Василия по щекам.

   – Бондаренко!

   В голову ударил набат колоколов – это кровь прилила. Сквозь звон еле расслышал, как кто-то

его звал: «Бондаренко!» С трудом разлепив глаза, закашлявшись, Вася стал приходить в себя.

   – Бондаренко! Живой! – лейтенант обнял и прижал его голову к своей груди.

   – Живой, товарищ лейтенант, живой, голова сильно болит, – Василий стянул каску с головы.

   – Вася, ты весь седой, – Сидоренко провел рукой по его голове.

 

   Так в девятнадцать лет, в один миг Петрович поседел.

    Бой продолжался весь день. Танки ушли вперед, но пехоту полк так и не пропустил. Но какой ценой. К вечеру от полка осталось двадцать семь человек.

Ночью, смертельно уставшие, голодные и полуживые, солдаты покинули окопы и двинулись на восток догонять фронт.

 

Цигарка догорела и обожгла пальцы.

   – О, черт! – Петрович бросил окурок на землю. Взглянул на поплавки. Одного не было.Он спешно подхватил удилище и потянул на себя. Из-под кроны ивового куста леска с натугой подалась вслед за удилищем. Еще немного – и полукилограммовый карась золотистого цвета появился на поверхности. Старик дал глотнуть ему воздуху и, когда тот затих, на боку потянул к берегу. Через минуту поплавок встал на прежнее место.

 

   Подбежала собака и молча легла рядом, положив морду между лап. Петрович погладил ее: «Ну что, набегался?»

   Пес поднял голову, взглянул на хозяина, лизнул руку и успокоился. А солнечные лучи уже прорезали кроны деревьев. Мимо веселой гурьбой, громко переговариваясь и смеясь, шагали деревенские ребята. В руках были удочки. Около Петровича притихли, остановились и поздоровались.

 

   – Здравствуйте, дедушка Вася.

   – Здорово, здорово, внучки. Что же вы запаздываете? Солнце уже встало, а вы только идете. Спать любите, – не то спрашивая, не то утверждая, произнес дед.

   – Дедунь, а вы поймали что-нибудь? – спросил самый маленький.

   – Да пока ничего, один вон карасик в садке.

 

Ребята, стараясь не шуметь, подошли ближе.

   – Ничего себе карасик, – с восхищением произнес малыш.

   – Дедушка, а на что ловите? – спросил старший.

– Да на червя.

В это время левый поплавок задрожал, лег набок и быстро ушел под воду.

   – Дедунь, клюет! – закричал младшенький.

 

   Петрович подхватил удочку, подсек и, почувствовав тяжесть на другом конце лески, улыбаясь произнес: «Сашок, не кричи так громко, я и сам вижу, а то криком ты мне всю рыбу распугаешь».

 

   Карась, поболее первого, занял место в садке. Ребята постояли, наблюдая,как дед забросил удочку, попрощались и пошли по берегу дальше. А Петрович опять свернул самокрутку, закурил. Пережив в очередной раз давнишний бой, он сосредоточился на удочках.

 

   С воды подул легкий ветерок. Поплавки зашевелились в ряби воды. Время шло, поклевок не было. Солнышко пригревало спину. Старик снял старенькую фуфайку. Сидя на скамейке, он отдыхал душой и телом, наслаждаясь великолепием раскинувшихся просторов. Полной грудью вдыхал свежий воздух, кровь наполнялась жизненной силой.

 

   Наконец левый поплавок медленно пошел в сторону и исчез с поверхности воды. Петрович подсек. На крючке висел карасик меньше ладони.

 

   – Малец, плыви обратно, подрастай, – аккуратно отцепив и опустив рыбку в воду, прошептал дед.

Рыбешка юркнула в глубину.

Тихо лежащая до этого собака, подняла голову и негромко гавкнула.

   – Что, Шарик, пора домой? – повернувшись, Петрович обратился к собаке. Та, в ответ еще раз    подала голос.

   – Ну что ж, действительно пора, уже, наверно, около девяти часов. По карасю нам со старухой я поймал, и тебе останется. Нам уже много не надо. Да и ждет она нас дома, волнуется, –

делился с собакой он мыслями, собирая удочки. – Всё, пошли.

   Домой идти было легче, хотя шагать пришлось в горку. Сердце не болело