06.07.2012

Рыбалке есть место в любом литературном жанре: в сказке, детективе, притче или фанта­стике. Это доказывали такие великие писатели, как Пушкин, Чехов, Мопассан, Хемингуэй и многие другие. Но рыбацкий ужастик – явление крайне редкое. В журнале «Русский охот­ник» № 26 за 1892 г. опубликован один из таких рассказов-редкостей, написанный Л. Пер­вухиным. В нем описываются события, произошедшие в ночь на Ивана Купалу, время, ког­да согласно русским преданиям и верованиям наступает торжество всякой нечисти – кол­дунов, ведьм, водяных, русалок, леших. Видимо, автору было очень досадно, что Гоголь в своей повести «Вечер накануне Ивана Купалы» обошел вниманием рыболовов, и этот про­бел Л. Первухин талантливо компенсирует.

 

Лето в те поры выдалось жар­кое. Солнце вовсе не пряталось за тучи, а с утра до вечера пали­ло землю немилосердно. Пожг­ло оно и леса дремучие, и луга заливные, а уж про хлеба и го­ворить нечего: в корню засох­ли да почернели. А солнце жжет да палит, и тучки в небе не вид­но… Пошли по селам молебны о ниспослании дождя служить, хо­ругви поднимали, иконы да обра­за чудотворные на поля носили… Прогневался Господь! Не захо­тел услышать молитв народа сво­его… Не посылал дождя… Голод лютый зимой ожидался… На ско­тину болезнь напала, в деревнях что ни день, то пожары… Только смеркнется, а уж по небу зарево разливается! Взвыли крестьяне…

Я тогда еще совсем молодым парнем был. Ни отца, ни мате­ри у меня не было. Мать еще в детстве моем умерла, а отец не­сколько годов спустя в речке утонул. Говорили, будто утопил­ся! Дело темное… И рос я в чу­жих людях сиротой. А как ми­нуло мне пятнадцать лет, в при­казчики к одному купцу тут в го­роде меня отдали. Мальчишка я был смышленый, грамоте хоро­шо знал. Лет через пять этот ку­пец меня главным сделал. Хоро­шо жилось! Работы, почесть, ни­какой. Половину дня свободен. А что делать? Другие это, толь­ко лавка запрется, сейчас кто в трактир, а кто накупит подсол­нухов да пряников и с девками баловаться идет. В трактир хо­дил я редко, потому водки во­все не пил, да и до девок-то не­охоч был… Одно это я любил – рыбку поудить. Хлеба не давай, а на реку пусти! Речонка-то хо­ша у нас и не большая, а рыби­щи в ней пропасть! И язи, и го­лавли, и шилиспера, а про щук да окуней и говорить нечего! Ну, как только лавку-то мы за­прем, я сейчас удочки через пле­чо и иду сидеть куда-нибудь под кустиком. Иной раз поймаешь, а иной раз и нет, потому берега сильно заросли, через осоку та­щить неудобно, особливо круп­ную – срывается. Без челна со­всем невозможно. Вот и задумал я, братец ты мой, челн себе ку­пить. Дешевы они у нас! За три целковых челн не челн! Ладно! Выбрал это я базарный день и купил себе редкостный челнок. Узенький, легкий, да на ходу, что твоя птица! Лет он семь у меня служил! Сплавил я его поближе к дому и решил, не откладывая в долгий ящик, сегодня же удить отправляться. Охота у меня бы­ла исправная, червячков я нако­пал, часа в три отпросился у хо­зяина и поехал. Проезжаю это я городом, только слышу, оклика­ет будто меня кто. Обернулся я и вижу, стоит на берегу первый рыбак по всему городу, Потапов по фамилии, и меня зовет.

– Ты, – гыть, – куда, Игнат?

– Да вот, – говорю, – собрал­ся поудить вечерок, а может, и ночку заночную, как клев!

– А день-от сегодня какой?

– Какой день! Знамо, пятница!

– А завтрева что?

– А завтрева суббота!

– Дурень ты дурень! Не про то и разговор я веду. Завтрева, небойсь, Ивана Предтечи празд­нуют! А ты под Ивана Купалу на ночь едешь! Вертай пока не поздно!

Засмеялся это я, потому что ни в какие россказни не верил. А Потапов осерчал даже.

– Смейся, смейся, – говорит, – неравно просмеешься! Отец твой тоже смеялся, да за русал­ками в реку и полез.

Ну я на эти слова внимания не обратил, потому читал в книж­ках, что никаких леших и русалок не водится, все только выдумки одни, и поехал себе дальше.

Забрался я от города верст, должно, за восемь али за десять. Часа три ехал. Вижу, места пошли больно уж хорошие. Берега кру­тые такие, обрывистые. Мелким сосняком снизу заросли, а вверху что ни на есть самый настоя­щий сосновый бор начинается. И речонка-то тут присмирела. Тихо идет, еле видно; глыбоко значит. Еду я да по сторонам посматри­ваю. Вот, думаю, место так место. Рази в полдень солнце сюда заби­рается, а то целый день его за ле­сом не видно. Тихо да прохладно! Окунищев, должно быть, видимо- невидимо. Дай поужу, потому что время уж поздно, солнышко к за­кату близко, дальше ехать некуда. Хорошо! Стал я под кусточком и якорек забросил. А уж и якорек у меня был! Отдай все, да мало! Ба­рин один подарил мне его. Хоро­ший якорек, на цепи, и цепь-то я в нос челна ввернул. Ладно! Раз­мотал я удочку, червячка насадил и не успел забросить, смотрю – на лету хватила. Подсек я; плотичка порядочная, полфунта, а может, и больше. Ей Богу! Ну и пошло брать! Только закинешь, глядь, а она уж сидит! И все-то плотва, все плотва, индо мне надоело даже. До плотвы-то я, братец ты мой, не охотник, потому рыба вздорная. Костлявая, ни скусу в ней, ни ра­дости, да и портится скоро. Ната­скал я ея, должно, штук тридцать и удоч­ку сложил. Что ж, думаю, вре­мя уже позднее, солнышко зака­тилось, а у меня ни одного окуня нет. А супротив меня заводь. Не­большая она, по берегам трост­ником да ситой заросла, ну а в середке-то чисто; видно, глубо­кая. Вот и поехал я туда. Закинул якорек опять, только что за чудо?! Якорек дна не достал! А цепочка- то длинная, почесть сажени пол­торы будет. Подвинулся это я к бе­регу и кинул якорек. Стал челн. Ну, вижу с поплавком тут удить неловко. Первое – что глубоко очень, а второе – уж темнеть на­чало. Отвязал я поплавок, заки­нул, а сам трубочку закурил…

   И вспомнились тут мне, бра­тец ты мой, слова Потапова. И не то что страшно, а все жут­ко как-то сделалось. Лес такой черный-пречерный стоит, не ше­лохнет. Река тоже почернела, а ветлы кой-где по берегам свеси­лись, точно лапы к ней тянут. И ни птичка, ни кузнечик – ничего не слышно. Тихо.

   А что, думаю, уж не домой ли подобру-поздорову? К полу­ночи доеду!

   И взглянул это я опять и на реку, и на лес, и на ветлы, что свесились так, потом перевел глаза на небо, а оно такое чистое да синее. Звездочки кой-где по­зажигались… мерцают…

   И вдруг это лягушка квак­нула. Кто же знает, может, она обыкновенно квакнула, только показалось мне, что отроду я не слыхал таких лягушек. Громко да протяжно квакнула она, что твой ребенок жалобно, и понес­ся ея голос по лесу.

   И слышу я вдруг, что кто- то по камышам ко мне шуршит, пробирается… Замерло во мне сердце. Обернулся я, смотрю – все спокойно, только почуди­лось, два зеленые блестящие гла­за мелькнули там… и скрылись…

– Ау-ау-ау-а-а-а! – пронес­лось вдруг по лесу.

   Похолодел я весь. Крик-то был тоненький да протяжный, будто резали кого. Будто души­ли. А тут уж я ясно услышал, что камыши сзади шуршат. Обер­нулся... Что-то черное почесть у самого челна в воду бултыхну­лось. Хочу крикнуть – горло за­сохло, хрип какой-то выходит. И показалось мне, что все дере­вья и тростники вдруг зашевели­лись. Огоньки всюду зажглись, и по лесу хохот пошел. Обомлел я. Схватился за якорную цепь, тя­ну, а якорь точно в колоду попал – ни с места. Помутилось у ме­ня в глазах, волосы дыбом вста­ли. И вдруг что-то в челн стукну­лось… Дрогнул челн, задрожал, а тростники-то все шатаются да шатаются в разные стороны, а вой в лесу сильный да сильный.

   Намотал я цепь на руку, тя­ну. Уперся обеими коленками в переднюю лавочку. Цепь до кро­ви впилась в руку. Чувствую я, что подается. Тяжело… Челн во­ды захлебнул… И вижу я, что та­щится что-то черное да безоб­разное, будто колода большая. Подтаскиваю ее к челну, глянул – и руки у меня опустились, в гла­зах круги пошли…

   Это был труп старухи с кам­нем на шее.

Л.Первухин