21.02.2013

 «Памяти Аксакова (рыболовные заметки)», 1948 г.

( по: Собрание сочинений, том 7, 1983 г.)

Говорят, что Чехов никог­да не сердился, если его упре­кали за литературные ошибки, но всерьез обижался, когда кто- нибудь не верил в его рыболов­ные способности.

Примерно то же происхо­дит со многими из нас. Мой зна­комый, режиссер одного из мо­сковских театров, спокойно вы­слушивает самую ядовитую оценку своих театральных по­становок, но приходит в ярость, если ему скажут, что он не уме­ет подсекать или привязывать крючки к леске из сатурна.

Может быть, в этом сказыва­ется то несколько детское и непо­средственное отношение к дей­ствительности, которое не поки­дает нас независимо от возраста.

Мне довелось написать мно­го разных книг, но в глубине ду­ши я никогда не расстаюсь с за­ветной мыслью написать руко­водство к ужению рыбы. Это должна быть своего рода энци­клопедия ужения, повесть, на­полненная чистейшей поэзией ужения и всем, что с ним связа­но. Каждая глава должна быть за­конченным рассказом о поплав­ках, клеве, рыболовах (от акса­ковских созерцателей и поэтов до завистников и неудачников), ре­ках, жерлицах, омутах и рассве­тах. Помимо практических зна­ний, в этой книге должна быть выражена прелесть русской при­роды. Книги еще нет, но она, оче­видно, будет. А пока я хочу рас­сказать о самом обыкновенном ужении в один из самых обыкно­венных сентябрьских дней.

Но прежде чем перейти к это­му, надо сказать несколько слов о сохранившихся еще кое-где по­шляках и обывателях – самых упорных, хотя и безопасных вра­гах удильщиков. Вообще у удиль­щиков много и друзей и врагов. Враги – это северные ветры, ко­мары, подъем воды в реках (ког­да клев наглухо прекращается), хулиганы, которые преступно глушат рыбу гранатами и толом, насмешливые бабы, что обяза­тельно кричат в спину: «Кто удит – у того ничего не будет!» – и, на­конец, любопытные, подсажива­ющиеся к рыболову и морочащие ему голову наивными расспроса­ми. (Этой весной ко мне на рыб­ной ловле подсел некий скучный гражданин. Он упорно и уныло допытывался у меня, какие меры я принимаю «для активизации клева».) Но самым назойливым и раздражающим врагом остает­ся обыватель, считающий своим долгом высмеивать рыболовов, как заведомых чудаков и людей явно неполноценных.

А между тем каждый насто­ящий рыболов – в душе поэт и знаток родной природы, носи­тель великих поэтических на­родных традиций.

Но оставим обывателей. Они не заслуживают внимания. Вернемся к рассказу об обыкно­венном рыболовном дне. Итак, дело происходит в конце сентя­бря, в деревне, в старом бревен­чатом доме. За стенами дома осыпался сад. Почему-то в раз­ные дни сильнее всего осыпа­лись разные породы деревьев,– третьего дня все дорожки были покрыты листьями кленов, вче­ра их засыпали лимонные ли­стья лип, а сегодня стали опа­дать багровые, с черными про­жилками листья осин.

Синицы свистели в саду, и небо по ночам уже сверкало рез­кими осенними звездами.

Однажды поздней ночью от­чаянно зазвонил надтреснутый колокольчик около калитки. Я встал, оделся, зажег фонарь. Я жил один в этом пустом доме, в деревне, в трехстах километрах от Москвы. Никто ночью не мог прийти ко мне – вся деревня спа­ла непробудным сном.

Я открыл калитку – за ней стоял мой знакомый рыболов, тот самый режиссер московско­го театра, о котором я упоминал в начале этого рассказа.

– Удрал все-таки на два дня из Москвы! – сказал он радост­но. – Половить. Осень. Ночь ка­кая, господи! А воздух!

– Как вы доехали?

– Замечательно! – ответил режиссер. – На пароходе до Ново­селок из Москвы. На палубе. Ка­ют, конечно, не было. В Новосел­ках бакенщик перевез меня на этот берег Оки и чуть не утопил. Какой-то шалый старик! А через луга я шел пешком. Заблудил­ся, зашел в Глухой Угол – дороги ведь совсем заросли. Пусто в лу­гах. А на пароходе совсем не спал. Все волновался. Чуть закрою гла­за и вижу: темная вода на Про­рве, ивы, острый такой, знаете, запах от ивовых листьев, серое тихое небо, и перяной поплавок медленно уходит в глубокую во­ду. Всю ночь видел этот попла­вок, прямо до сердцебиения! Нет, что вы, – спать я совсем не хочу. Выпьем чаю, соберемся и через час двинем на Прорву. Хорошо?

– Конечно, двинем.

   В пустом старом доме сразу стало шумно. Я зажег лампы. Мы умылись жгучей колодезной во­дой. Затрещал в печке огонь, за­шумел чайник. А на столе впере­мешку с хлебом, колбасой и сы­ром уже лежали вываленные ре­жиссером из чемодана поплав­ки, грузила, зеленый сатурн, зо­лотые блесны и алюминиевые коробочки с крючками.

   Вышли мы из дому еще в темноте. Глухая рассветная си­нева чуть проступала на восто­ке. Иней лежал в лугах. Дожде­вая вода в колеях покрылась прозрачным ледком. Он тонко звенел, разбиваясь под наши­ми ногами. Пахло вялой травой, ивовым листом. В туманном не­бе низко висел мутный месяц. Он почти не давал света. Далеко на Оке горел одинокий огонь на перевальном столбе.

   Через час мы вышли к Про­рве – глубокому, уходящему в ле­са старому руслу Оки с круты­ми высокими берегами. Черные ивы стояли над водой. Над ней разгорался бледный рассвет.

Вода! Сейчас она была серо- зеленая, осенняя, затишливая и чем-то напоминала морскую – не то острым запахом умира­ющих водорослей, не то своим цветом. Река казалась совершен­но безжизненной: ни одного ры­бьего всплеска, ни ряби, ни лег­ких, расходящихся к берегам, кругов. На отмелях было видно темное и чистое дно.

   Мы выбрали место под кру­тояром, закрытое от западного ветра. Этот ветер всегда начи­нал дуть с утра и дул до полудня. Тоненькие осины трепетали и сбрасывали в воду листья. Вода у берегов была так густо покрыта палыми листьями, что поплав­ки, как маленькие красные цве­ты, едва были видны среди них. И тут же на берегу стояли увяд­шие цветы кипрея. Пунцовые их лепестки покрылись ржавчиной от едкой росы.

   Странное чувство! Сколько бы раз в своей жизни я ни закидывал удочки в такие вот затишливые во­ды, всегда я испытывал острое ощу­щение необыкновенного отдыха и приближения чего-то таинствен­ного, что скрывалось в этих речных глубинах. Очевидно, это ощущение было сродни тому состоянию, ко­торое мы называем счастьем. Сча­стьем было уже одно сознание, что впереди у меня – весь день, лишен­ный каких бы то ни было забот, день целиком мой, что я могу не то­ропясь, минута за минутой и час за часом, смотреть, как разгорается на моих глазах осенний день, как вос­ходит в синеватых туманах солн­це, как высыхает роса, как легкий ветер качает стебли череды у ме­ня над головой, как тянут к Оке, на юг, журавлиные стаи и как то тут, то там блеснет в черной глубине мгно­венное золото тяжелой рыбы.

   А над водой уже стелется горьковатый дымок костра, и я слышу, как в чайнике булькает и переливается пенистыми бугра­ми вода.

Сначала клева нет. Но нам не скучно. Места верные, и еще не бывало ни разу, чтобы Прорва нам изменила.

   Но вот поплавок вздрог­нул, пустил круги, потом накло­нился немного и медленно по­плыл в сторону. Он плыл все бы­стрее и на ходу погружался в во­ду. Окунь!

Я подсек. Удилище согнулось в дугу, и леска со свистом разре­зала воду. Тяжелая и сильная ры­ба бросилась в кугу, под берег. Я начал выводить ее на чистую во­ду и крикнул режиссеру:

– Подсак!

Но подсака, конечно, не бы­ло. Режиссер нарочно забыл его дома, так как у него была своя примета: если взять подсак, то ни за что не попадется крупная рыба.

   Берег был крутой, и было со­вершенно ясно, что вытащить рыбу на тоненькой жилке нель­зя. Что же делать? Я водил ее на кругах, я видел под водой ее се­ребряный блеск и догадался, что это не окунь.

– Где подсак, черт вас дери! – сказал я тихо, но яростно. – Опять не взяли!

– Лещ! – крикнул в ответ ре­жиссер и начал торопливо сни­мать бутсы. – Водите его! Води­те! Мы его и так возьмем, без подсака.

   Режиссер быстро разделся и полез в воду. Вода была холод­ная, но он не чувствовал ни хо­лода, ни жары.

   Наконец я вывел на поверх­ность огромного леща и подвел к режиссеру. Лещ испугался и снова с необычайной силой по­вел в глубину. Так повторилось несколько раз, пока наконец ре­жиссер не подхватил леща рука­ми и не выбросил на берег.

   Лещ лежал в сырой траве между плетей ежевики – тол­стый, розовый, и с черных его плавников стекала вода.

   Режиссер растерся мохна­тым полотенцем, оделся и закри­чал от восторга,– ему было жар­ко и весело.

   Лещ в этот день был един­ственным. После него начали брать крупные окуни, брать вер­но, крепко, утаскивая поплавки чуть не на самое дно.

   А чайник все кипел на ко­стре, выкипал, и мы никак не мог­ли оторваться, чтобы напиться чаю – особенно вкусного в такой вот прохладный осенний день.

   День к полудню посветлел. Густое и чистое небо сверкало над головой. Нежаркое солнце шло уже низко, не достигая зени­та, и берега Прорвы запылали пе­ред нами таким нестерпимым ба­гровым пожаром, что мы почти потеряли ощущение реальности всего окружающего. И я подумал, что вот такой короткий, как про­блеск, день стоит целого года жиз­ни в асфальтовой духоте городов.

   День был короток (или так нам, может быть, показалось, потому что на рыбной ловле вре­мя идет стремительно). Очень скоро по берегам лег сумрачный свет заката, все затихло, и в си­реневой воде заблестела первая далекая звезда. Домой мы воз­вращались уже в темноте.

   Каждый вправе спросить меня: что же, собственно, случи­лось в этот сентябрьский день? Почему я о нем пишу? Тем, кто спросит меня об этом, я желаю одного: провести такой день у реки. После этого, я думаю, они не будут задавать праздный во­прос о том, что случилось. По­тому что поймут, что случилось приобщение к природе и к зре­лищу великолепной и пышной нашей осени. Много ли таких дней выпадает на нашу долю? Мы насчитываем их единицами. Но каждый, кто принадлежит к «великому племени рыболовов», меня, конечно, поймет.

Константин ПАУСТОВСКИЙ

 



Мы в Google+