13.07.2009


Онежский очерк
(окончание, начало в РР № 26)

Ровные, отполированные водой скальные пласты в свете вечного карельского заката кажутся розовыми. Точно огромные псы решили напиться после долгого бега, разом опустили языки в озеро и навек застыли, пораженные сладостью онежской воды. Первое, что ощущаешь, оказавшись на Бесовом Носу, - странная, всеобъемлющая тишина. Чувствуешь себя муравьем забравшимся на ладонь к кому-то огромному и могучему. А он заметил тебя, но не смахнул, не смял в кулаке, а наоборот, затаил дыхание, чтобы не вспугнуть, не сдуть нахальную букашку, что так беспардонно оккупировала его владения. Эй, букашка! Ты кто?

Сижу на камнях-языках, смотрю на озеро, пропитываюсь тишиной. Анька убрела куда-то в глубь мыса. Изучает территорию. От усталости и плохого настроения не осталось и следа. Надо бы и мне осмотреться. Поднимаюсь к маяку, заглядываю в дверной проем. Печальное зрелище. Вся деревянная начинка сгнила. Лишь самые толстые стропила еще держат металлическую юбку. О том, чтобы забраться наверх, не может быть и речи. Заброшенная конструкция выглядит слишком ветхой. От маяка веет одиночеством. Словно в подтверждение, над мысом и озером разносится долгий жалобный вой. Легкий ветерок коснулся металлической двери на верхней площадке маяка, и та застонала, заскрипела протяжно и страшно.

Возвращаюсь на берег и буквально наступаю на петроглифы. Вот они, бледноватые борозды на фоне более темного камня. Но если взглянуть под определенным углом, становятся видны многочисленные фигуры, населяющие пологий берег. Самая эффектная группа состоит из трех больших изображений. Антропоморфное существо с приплюснутой, почти прямоугольной головой, продолговатым телом и тонкими, длинными конечностями - тот самый Бес. Во всяком случае, так считали поселенцы-христиане. Поверх древнейших рисунков кто-то суеверный и не слишком умный выбил православный крест. Справа от поврежденного гуманоида изогнула шею большая птица, напоминающая лебедя, слева - змеевидная рыба, сом или налим. Древние жители Карелии, располагая фигуры таким образом, демонстрировали свое представление о конструкции мира. Лебедь символизировал небесный свод, налим отвечал за водную стихию, а человеку, само собой, доставалась земля. В то же время, центральная фигура являлась как бы объединяющей, уравновешивающей две другие. Ни о каких бесах речь, разумеется, не шла. Обхожу большие фигуры и обнаруживаю вокруг множество меньших по размеру - изображения, повествующие о жизни аборигенов. Самые распространенные петроглифы посвящены охоте и добыче рыбы. Интересно, а как здесь с рыбалкой сейчас, изменилось ли что-нибудь с тех доисторических времен? Бросаю взгляд на озеро. Таинственная темная вода надежно прячет своих обитателей. Ничего, завтра распакую снасти!

Место для лагеря находим южнее мыса, в небольшом заливчике. Обрывистый берег отделен от воды полоской песчаного пляжа. Забраться наверх не составляет особого труда: кто-то устроил в теле склона грубую деревянную лестницу. Валера поясняет: в сезон здесь полно туристов. Весь берег в кострах. Затаскиваем рюкзаки наверх и тут же обнаруживаем старую стоянку: бревна-скамейки и черная клякса давнего кострища. Расплачиваемся с хозяином катера, договариваемся, чтобы он забрал нас через неделю. Приступаем к установке палаток.

* * *

Первое утро в походе располагает к совершению маленьких личных подвигов. И главный из них -подъем. Новое место всю ночь испытывает нежданных гостей: заползает в палатку студеным сквозняком, давит спину неровностями рельефа, жужжит над ухом противным комариным фальцетом. С трудом заставляю себя выбраться из теплого спальника. Анька что-то недовольно бормочет во сне. Выхожу наружу. Здравствуй, мир! Большую пятилитровую баклагу я приметил еще вчера. Вот она, лежит у бревна. Никуда не делась. Поднимаю, осматриваю. Вполне подходящий экземпляр. Теперь вскрыть ножом днище, создав подобие крышки, тщательно промыть будущий рукомойник и накрепко примотать к «ванному» дереву горлышком вниз. Именно примотать. Гвозди и штыри - не наш путь. Анька говорит, что тем кто уродует деревья подобным образом, надо бы самим гвоздей в спину понавтыкать. Я менее радикален - считаю, что телесным наказанием тут ничего не добиться. Бестолковые люди упрямы. Хороший штраф и то полезнее. Фен относится к подобным вопросам как настоящий философ-даос: «Нет смысла беспокоиться. Все приходяще.» Пришли, воткнули гвоздь, ушли, пожили еще немного да и умерли. Из праха явились, во прах обратились. А дерево растет себе дальше, к солнцу тянется. Гвоздь истлеет, распадется ржавой пылью. Зарастет давняя рана. Прощайте, товарищи варвары. Ничего от вас не осталось.

* * *

После завтрака решаем осмотреться. Двигаемся вглубь полуострова по широкой натоптанной тропе. Лес вокруг не особенно впечатляющий: в основном молодые сосны. Вместо подлеска - сероватый мох. По дороге минуем несколько старых стоянок. Иные на подобие нашей, другие и вовсе без обустройства. Но встречаются и настоящие шедевры: с длинными столами из струганных досок, с добротными скамьями, которые и домой не стыдно поставить, с отлично сохранившимися каркасами общественных помещений. Только натяни полиэтиленовый полог, и вот к твоим услугам просторная столовая, сауна а то и вовсе - концертный зал Чем больше мы отдаляемся от берега, тем гуще и разнообразнее становится лес. Отдельные участки почти неотличимы от подмосковных кущей. Доселе ровная местность поднимается вверх. Тропинка упорно карабкается на холм, и мы от нее не отстаем. На вершине нас встречает гигантское дерево. Неохватный ствол возвышается на добрых шестьдесят метров, раздаваясь вверху широкой изумрудной кроной. Точно древний страж, охраняющий вход в волшебную страну. А природа вокруг разительно изменилась. Сосны исчезли, перед нами просторный и светлый луг, покрытый высокой травой. Из травы тут и там поднимаются небольшие изящные деревца. Приглядываюсь к ним и начинаю понимать, куда мы угодили. Моя догадка подтверждается, когда мы обнаруживаем первый дом. Выбеленный солнцем осевший и покосившийся сруб все еще держит ветхую крышу. Пустые окна с затейливыми наличниками слепо уставились на божий свет. Погруженный в собственную пустоту печальный остов. Не то покинутый корабль, не то череп богатыря, сраженного в давней битве. На острие истлевшего шелома поскрипывает флюгер-петушок. Вокруг заброшенного жилища густо растет крапива. Остатки плетня облюбовал синеглазый вьюнок. Из-за угла выглядывают золотые кокошники подсолнухов.

Рискуя нарушить хрупкое равновесие покинутого жилища, шагаю на крыльцо. Малая птаха желтым росчерком вспархивает прямо из-под ног, взлетает на карниз и оттуда сообщает все, что думает о незваных пришельцах. Причина недовольства пернатого постояльца - маленькое, свитое из травы гнездо. Вот оно, притулилось там, где резные перильца соединяются со стеной. Отступаю, не желая более нарушать покой новых обитателей дома. На просторном лугу видны еще несколько срубов. Много лет стоят они без присмотра и, видно, еще простоят. Дома строили на совесть. Посреди заброшенного поселка обнаруживаем широкую колею. Очевидно, по этой трассе добираются на Бесов Нос те, кто едет на машинах. Идем по следам колес и вскоре вновь углубляемся в лес. На самом краю деревни слева от дороги, обнаруживаем небольшое кладбище. Над ушедшими в землю холмиками в последнем благословении простерли свои пушистые лапы старые ели. Самая свежая из могил датирована 1965-м годом. Валера не соврал. Люди покинули эти места почти полвека назад.

* * *

Свет стал мягче, тени удлинились, наливаясь синевой. Ветер стих совершенно. На Бесов нос неумолимо надвигается бесконечный северный вечер Мы надуваем лодку. Достаю удочку, проверяю крючки, грузила, поплавок. Самое трудное в сосновом лесу - наживка. Помню, на Селигере я долго мучился, тщетно искал под умывальником червей перерыл все окрестности лагеря, точно крот, но так ничего и не нашел. Решение мне подсказал дятел, облюбовавший сухое дерево рядом с лагерем. Оказывается, я просто-таки сидел на наживке. Белые плотные жизнелюбивые личинки короеда как нельзя лучше подходили для рыбалки. Смена рациона пришлась рыбе по душе и дело у меня пошло. Отправляюсь к ближайшему сухостою, отделяю от мертвого ствола бурые пласты коры. Вот они, личинки! Здесь, на севере, они не такие крупные, как на Селигере, но все равно лучше, чем ничего. Сгружаю добычу в ржавый консервный контейнер. Пора отправляться Аккуратно переносим лодку на берег, спускаем на воду. Отдать швартовы! Фен взялся грести Сильными рывками он отводит наш резиновый ковчег от берега, пока из-за мыса не показывается остров-голец. Теперь можно идти прямо на остров. Спокойная вода цвета спелых персиков журчит что-то вялое и сонное, неохотно расступаясь под коротким веслом.

Вблизи остров напоминает огромную рыбу, уснувшую на мелководье. Возле хвоста разместились галдящие чайки. Наше приближение их явно не радует. Некоторые птицы даже пытаются атаковать лодку, но это скорее попытка устрашения. Похоже, островок служит чайкам не только насестом, но и гнездовьем Высаживаемся, аккуратно вытаскиваем на гладкие камни лодку. Добираться до большой земли вплавь никому не хочется. Первый заброс. Тишина. Ни движения, ни всплеска. Поплавки сидят в воде, будто влитые. Может, здесь вовсе нет рыбы? Всю выловили злостные «москвичи»? Перемещаемся вдоль берега, пытаемся нащупать поклевку. Первоначальный оптимизм начинает улетучиваться. Не желает озеро делиться рыбой. Что ж, это его право. В расстройстве достаем заветную бутылочку. По одной за улов. И не успевает огненная жидкость опуститься по пищеводу, как с другой стороны острова нас зовет Аня. Рыба нашлась!

Водная гладь возле берега разрисована концентрическими кругами. У самой поверхности ощущается постоянное движение Крючки в воду, господа! Руки немного дрожат от азарта. Не успевает поплавок встать на воде, как тут же уходит в глубину. Медленно поднимаю удочку. Есть! На крючке бьется блестящее тело. Серебристое брюшко, темная почти черная спина. Рот небольшой, хвост острый и, наконец, главный опознавательный знак - высокий, похожий на парус спинной плавник. Перед нами хариус. Меняю наживку, забрасываю и почти сразу вынимаю еще одну рыбу. Рядом радостно матерится Фен. Его жертва крупнее. Тело очень светлое и не такое продолговатое, как у моей добычи, плавники ярко-красные, короткие. Должно быть, язь.

В следующие несколько минут мы вынимаем еще десяток рыбин. Аня, которой передался охотничий азарт, ловко снимает обитателей Онеги с крючка. Передаю ей удочку - пускай тоже переживет это неповторимое первобытное чувство торжества, когда леска натягивается под тяжестью пойманной рыбы. Начинаем вынимать второй десяток и тут сталкиваемся с проблемой наживка заканчивается. Осталось всего две личинки. Еще несколько минут, и банка пустеет. Что делать? От безысходности пытаемся насаживать на крючок все, что попадается под руку: от кусочков бумаги до сигаретных фильтров. Рыба трогает наживку, но не клюет. Неужели придется уйти? В отчаянии забрасываю голый крючок и почти сразу же вынимаю рыбу. Не верю своим глазам! Забрасываю еще раз. Снова удача! Следующие полчаса ловля продолжается. Рыба упорно игнорирует отсутствие наживки, словно играет с нами в поддавки. Наконец, напор начинает ослабевать. Косяк уходит от острова на открытую воду. Вытираю со лба испарину, смотрю на ошарашенных товарищей. Набитый рыбой пакет говорит о том, что это был не сон.

* * *

Прелесть чудес в том, что они краткосрочны. На следующий день погода резко испортилась. Несмотря на проливной дождь и сильный северный ветер, мы снова разместились на гольце. Тщетно. Роскошной рыбалки не вышло. За несколько часов борьбы со стихией нам удалось добыть едва ли десяток хариусов. Шторм на озере скоро стих. Следующий вечер был так же безмятежен, как и первые два. Однако рыба исчезла. Окончательно, безвозвратно, полностью. Словно кто-то закрыл подводный кран. Где мы только не пытались ловить - результат всегда был один и тот же: неподвижный поплавок. Так что удочку пришлось отложить. Но мы не расстраивались. Ведь у нас остались кальян, табуретка и потрясающие онежские закаты.

* * *

Мне случалось бывать в разных местах. Многие из них очень красивы. И все же приятные воспоминания со временем тускнеют. Но только не те, что оставляет о себе северная земля. Красота высоких широт западает в самое сердце и остается там вечно, словно древние рисунки на онежских камнях.