10.09.2008


На елочку

Было решено: сезон закрыт. Ледяной ветер, пришедший с севера, гудел в проводах и с размаха бил в окна. Потом обложно наползли мутные тучи, и дождь мелко сыпался день и ночь, наводя тоску. И тут в череде серых дней откуда-то выглянуло умытое солнышко. Распогодилось не на шутку, правда, надолго ли? Спешно собираемся с сынишкой и едем на Волгу. Здесь надо уточнить, что Волгой места нашей рыбалки можно назвать условно. Разве что вода волжская. А так - это архипелаг лесистых островов, рощи ломаных берез и окостеневших дубов, торчащих из воды. Словом - часть Чебоксарского водохранилища. За двумя длинными островами-бровками, тянущимися к коренному Жареному бугру, есть последний -Вороний. А за ним уж точно она, Волга, с рокотом теплоходных дизельных движков и тяжелым накатом осенней волны. Нам туда не надо. Выгребаем на «Казанке» без булей к самому первому длинному острову - закрыться от ветра. «Казанка» ходка и устойчива под мотором, но весел не любит - парусит.

Под островом бросаем якорь - ржавый трак - и разматываем спиннинги. Я пользуюсь обычной инерционкой, а Димка приноровился к недорогой, но легкой в работе безынерционной катушке. В общем-то оно и верно: крупной щуки по этому времени ждать не приходится, а бороды избежишь. Обманки у нас простые. Димка цепляет давно уже проверенный желтый «Сенеж» на который здесь одинаково исправно ловятся как щуки, так и окуни, а я ставлю «Неман» с насечкой-чешуей. Модные новинки не используем. Не потому, что уж такие провинциалы-консерваторы, а просто нет в них нужды. За судаком и жерехом надо к Вороньему острову идти. Туда в обход через Жареный бугор все восемь километров будут, да на веслах, да на парусящей «Казанке». Эх, сюда бы мою «Обь-3» с «Вихрем»... Но лодка уже на зимней стоянке, в Кокшайске, ниже ГЭС. Вода прозрачная до слезности. Надежды на хороший улов мало - но ведь последняя рыбалка по открытой воде…

Разминаемся с Димкой в первых несильных забросах, проводя блесны у коряжек и травы, еще не опустившейся на дно. Сын косит на меня с тревогой. Кто первый? Но проходит час, мы меняем места, блесны все напрасно... Подступает тяжелое чувство разочарования. Этого следовало ожидать, но не до такой же степени... Сколько было переловлено сильной ямной щуки и килограммовых окуней в этих самых местах! И тут вспоминается мне, как случилось нам с приятелем поздней осенью попасть на веселую ловлю окуня-горбача. Было это не здесь, а ниже ГЭС, при впадении реки-речушки с серьезным названием Большая Кокшага. В устье она действительно не совсем маленькая. Ловили мы на «елочку» Снасть не мудреная - та же блесна, но выше нее подвязаны жесткие поводки с крючками. Один обмотан ниткой-шерстинкой другой белеет кусочком поролона, а на следующий из озорства зимнюю блесенку прицепили, крошечную, но серебряную. Окуни тяжело оседали на всех крючках, но отдавали предпочтение почему-то шерстинке.
- А ну-ка, сына, давай-ка шарф. Он у тебя с красным, - бодро командую.
Тот в недоумении.
- Давай-давай, мама не заметит.
Быстро мастерю «елочку» себе и Димке, но тот не принимает подарок. Упорно хлещет воду одной из жестянок, к которым я уже потерял уважение. У меня елочку венчает судаковая мельхиоровая блесенка для отвесного блеснения. Снасть, конечно, дикая, но кто его знает?. Соревнуемся с Димкой полчаса - и вдруг удар по моему спиннингу! Торжество победителя и жалость к Димке как-то одновременно проносятся у меня в душе. Подвожу к лодке отчаянно упирающегося «матроса». «С полкило будет, - решаю. - Ну граммов на триста», - тут же осаживаю себя. Оглядываюсь на сына, чтобы посочувствовать, а он, оказывается, тоже кого-то волочит. Щука! Конечно, тоже не совсем щука... Шнурок болтается на леске. Но сын торжествует. «Обловит, - думается с тоской, - обловит, стыдоба...» Снасть же не меняю из принципа. Нет-нет да и поддерну горбача. Правда, в этот раз крупный брезговал елочкой, больше двухсотграммовики баловались. У сына же удача оказалась первой и последней. Вскоре и он перешел на елочку. Ему не так стыдно, он же меньше…

Два дня жили мы на островах и успели пропахнуть дымком, ветром, рыбой. Почти на каждом острове в этих местах есть жилье - землянка. С виду - нора с окошком, да и внутри незатейливо: ржавая печка у двери, за ней нары, устланные сеном или папоротником, а то и просто сомкнутые в ряд отполированные телами доски. По бревенчатым стенам тянутся полки, где оставляются соль, спички и другой припас. Стены черны до блеска от печной сажи. Все грубо, примитивно. Но едва пыхнет в топке смолевая стружка, загудит в трубе, осветятся стены алым отблеском, и тихий уют войдет в это жилье. А в темных углах, куда не добраться дрожащему свечному огоньку, по-домашнему заскребутся мыши, да высунется, глядишь, из-за поленницы дров борода домовичка-хозяина. Или, может быть, это только кажется?

В некоторых из этих землянок поселились странные люди. Бомжи, как их называют. Люди, коим злое время не по душе. Пришлые странные люди перебрались поближе к воде, дымку и звездам. И пусть проста их пища, но спокойнее им здесь, понятнее. Тихи вечера в протоках. Солнце удивительно быстро скатывается к Жареному бугру и на глазах падает куда-то за лес. Наверное, в овраг-буерак, где отлежится, отдохнет и дальше покатится - к Америке… Все бы хорошо здесь, но душно бывает от запаха гниющего дерева, тоскливо при виде мертвого леса, когда-то так и не убранного со дна будущего водохранилища. Не по себе при виде пеньков, похожих на гигантских спрутов. Что будет здесь, когда отболеет вода? А пока крякают утки на рукотворном болоте, бьет в протоках тяжелая рыба, и лежит на воде алый вечерний свет.

Здесь, случается, стреляют

Если посмотреть с высокого сенюшкинского берега, то взгляду открывается казалось бы, живописный пейзаж. Там вдали, в легкой дымке синеет правый высокий берег Волги, утыканный соломинками труб, с которых верховой ветер срывает струйки дымов. Вонзилась в небо телевизионная башня, белеют, словно куски рафинада, современные здания, ниже прилепились по склонам домики-коробки старых кварталов, нередко купеческой еще надежной постройки. Это «Кузьма». Так ласково и просто называют Козьмодемьянск. Самой Волги не видно. Она закрыта большими и малыми островами, бывшими когда-то охотничьими угодьями, заливными лугами, перелесками, деревнями. И сейчас по островам тянутся старые дороги, заросшие малинниками. По берегам лежит битый кирпич, раззявленными ртами чернеют заброшенные погреба, ржавеет проволока. Здесь нередко можно встретить яблоню, на которой висят краснобокие наливные плоды. На островах собирают и грибы. Этакая грибная рыбалка на моторных лодках получается. Всей семьей собираются «васюковцы» (по Ильфу и Петрову), садятся в крепкие волжские «Казанки-М», «Воронежи», «Прогрессы», и странно слышать здесь озорную перекличку грибников, которая далеко отдается по воде.

Веселую эту лубочную картинку портят рощи черных скрюченных деревьев, стоящих в нездоровой воде водохранилища. В серый день, если заплыть на лодке в такие места, унылый этот пейзаж, крик воронья да запах больной воды, в которой нередко белеет тухлая рыба, наводят тоску на нормального человека. По весне здесь, бывает, стреляют. Не только из гладкоствольных «ижевок» и «тулок», случается, и очередью «калашникова» разорвут тишину. Зона есть зона. И пускай это всего лишь зона затопления, но в заброшенных этих местах уже складывается своя жизнь, с особенностями, присущими любой зоне отчуждения. Если пройтись по деревням Сенюшкино, Троицкие выселки, Мазикино, укоренившимся на высоком, теперь уже волжском (после затопления) берегу «нашей» стороны, то редко встретишь в крепких на вид хозяйствах работающего человека. Работающего не по сути, а на казенной официальной работе, за которую полагается зарплата. Вот вкалывать на своих огородах, тащить на себе большое хозяйство - дело обычное для любого селянина. Если бы еще им платили за это деньги… А они, эти деньги, нужны деревенским, как и нам, городским. Помнится, рассказывал мне подвыпивший знакомый из местных людей, как уже не раз он прилаживал петлю на перекладине в хлеву. «Как жить?! Деньги туда надо, деньги сюда надо!» - вот суть тяжелого его монолога. «Дочке образование надо дать - гони тысячи, потом еще, потом еще. Сейчас все за деньги, а где их взять?» Сидел он на лавке, жженный на солнце ознобленный волжскими ветрами, и до белизны сжимал огромные кулаки, в тоске ли муторной, в злости ли, а может быть, в бессилии.

Сетями здесь ловят все. Иначе нельзя, если живешь у Большой воды и нет никакого иного заработка. Молодой паренек Сергей Архипов, умерший недавно от лейкемии, так как не на что было лечиться, несколько лет строил дом и содержал семью на «сетевые» деньги. Нередко слушая бодрые сводки-отчеты рыбоохраны по пойманным браконьерам, отобранным у них сетям и суммам наложенных штрафов, я вижу перед собой этих самых браконьеров - людей, потерявших надежду на то, что может быть когда-то у них лучшая жизнь. Они не верят уже никому и надеются только на себя. Они ловят рыбу и их тоже ловят, кроме рыбнадзора - и омоновцы, казаки, студенты в правах «Обнаглели совсем эти!.. - рассказывают местные. - Недавно подъезжали к костру и прямо спрашивали - литра есть? Если не было, садились в лодку, «кошкой» собирали сети и уезжали, а потом сами же ставили сети или продавали их по дешевке, за водку». И нет из этого тупика иного выхода, кроме как: лови, но не попадайся, поскольку охранять рыбу все же необходимо, особенно от нелюдей-электроудочников, которых, кстати, отлавливают сами местные «браконьеры» и судят по своим законам. Хотя нелепой иногда кажется охрана рыбных запасов здесь, где воду бороздят повсюду черные спины лещей, больных лигулезом, где на отмелях цветет ядовитая зелень, где сбросы предприятий, особенно зимой, тишком, под лед, стали правилом.

Плещет в подмываемые берега зеленая волжская водичка, визгливо бранятся чайки, клюя плавающих поверху «солитеров», мертвый лес чернеет в воде, раскинув сохлые сучья, а где-то там, на судовом ходу, проплывают белые теплоходы и слышится с них далеко: «Ветер с моря дул, ветер с моря дул...» Респектабельные дамы и господа поглядывают снисходительно в сторону зеленых с виду островов, за которыми идет своя жизнь. Там зона. Зона затопления, где иногда стреляют...